Николай Максимов родился 10 августа 1997 года в селе Кыра Забайкальского края. Там он учился в обычной и музыкальных школах, а с 9 класса начал петь. После 11 класса поступил в Читинскую государственную медакадемию на врача (на специальность «Лечебное дело» – авт.), понял, что не его профессия, ушёл в армию. Отслужив, вернулся в Кыру, потом переехал в Читу и с 2018 года стал работать в Государственном музыкальном театре национальных культур «Забайкальские узоры». Он сыграл в мюзиклах молодого дворянина Евгения Онегина, студента-философа Хому Брута, датского принца Гамлета и других ведущих персонажей. Параллельно с этим Николай Максимов учился на заочном отделении Забайкальского государственного университета на психолога, диплом об окончании получил в 2026 году.
— Николай, как ваше детство проходило?
— Ой, прекрасно, у меня было чудесное детство! Мы постоянно куда-то ездили. У меня классная руководительница была вообще молодец. За время учёбы мы много путешествовали по округу, посмотрели монгольские пещеры, горную вершину Сохондо Сохондинского заповедника, где ходили по маршруту «Тропа Палласа» для туристов. Правда, прошли только одну четвёртую пути, у меня до сих пор это незакрытый гештальт (смеётся – авт.). Однажды обязательно пройду его до конца. В Улан-Удэ съездили. Активно путешествовали по близлежащим местам, объездили всё вокруг. И одноклассники у меня классные были, да и есть.
— Общаетесь с ними сейчас?
— Да вот тяжеловато как-то в этом плане. Это грустно, конечно, когда мы все взрослеем, вырастаем и общения становится не так много. Но где могу ребят, которые здесь в Чите работают, периодически навещаю. А куда деваться? Жизнь идёт дальше.
— Расскажите немного о семье: родные остались в Кыре или переехали в Читу?
— Я самый старший ребёнок в семье, ещё есть братья Матвей и Андрей. Мама с бабушкой живут в деревне, но в последнее время часто приезжают в село Смоленка Читинского округа к дяде. Мама работает диспетчером в МЧС, а бабушка – это легенда! Она у меня фотограф, её знают абсолютно все в Кыре. Она очень знаменитая. Фамилия отца была не на слуху, и когда спрашивали: «Максимов? Не знаю такого», я отвечал: «Ну, внук Галины Тихоновны Кутищевой». И всё сразу вставало на свои места: «А, ну тогда понятно!»
— А как вообще так получилось, что вы решили стать артистом? С чего всё началось?
— Ой, это великолепная история! Началось, наверное, с музыкальной школы. Я занимался там, потом произошла возрастная ломка голоса, меня из хора благополучно выгнали, но к вокалу-то всё равно тянуло. В девятом классе моя подруга Сэсэг Дунаева – мы до сих пор с ней дружим – говорит: «Ну ты чего сидишь? Бери микрофон и иди пой!»
— Музыкальная школа сколько лет длилась?
— У меня был даже нулевой класс – сразу посадили за баян. Отучился 2 года, а потом мой преподаватель вместе с семьёй собрался и уехал в Улан-Удэ, и я остался у разбитого корыта, потому что другого преподавателя по баяну просто не было. Так что в третьем классе меня пересадили за клавиши фортепиано. В девятом классе мне уже жутко надоело, думал – всё, бросаю. Но меня дотянули: «Тебе же полгода осталось, надо доводить дела до конца, сиди уж». И ведь довёл! Лежит теперь корочка. Приятно.
— Вы после школы поступили в Читинскую государственную медакадемию? Почему вдруг на врача?
— Да какой из меня врач. Это классический вопрос профориентации тех времен. Живёшь в деревне всю жизнь, интернета толком нет, горизонты узкие – ну что ты хочешь от себя, от жизни? Преподаватели мне говорили: «Смотри, у тебя по тестам химия и биология выделяются». Ну, раз химия и биология нравились, значит, наверное, в мед надо идти. Собрался и поступил. И в самый первый день учёбы я понял, что учиться там не буду вообще.
— И на сколько вас хватило?
— На год. Пропустил целую кучу предметов, включая теорию профессионального перевода. И всё – отчисление. И знаете, это было такое дикое облегчение, камень с души свалился. Хорошо, что отчисляешься с первого курса, а не с пятого или шестого – вот это было бы по-настоящему жалко.
— Что решили делать дальше?
— После того, как меня отчислили, я пошёл в армию, отслужил и вернулся в Кыру. Потом мой товарищ Саша Паршин, который сейчас здесь ведущим работает, вытащил меня в Читу. Говорит: «Да чего ты сидишь? Поехали в город». А мне так лень было, никуда ехать не хотелось!
В общем, привёз он меня на конкурс «Голос Забайкалья» – это был второй или третий такой проект на базе «Забайкальских узоров». Они тогда как раз выкупили первый мюзикл и решили переформатироваться в полноценный музыкальный театр. А кадров не хватало – у нас в Забайкалье парни не так охотно идут работать в культуру.
После конкурса подошла главный хормейстер театра Анастасия Мозгунова и предложила работу. А дядя меня перед этим спрашивал: «Зачем ты вообще приехал на этот конкурс? Иди учись нормально, занимайся делом». Я ему ответил: «Ну в идеале меня позовут на работу». И меня действительно позвали.
— Ничего себе! И как дался переезд?
— Недолго думая, собрал всё, что мог, а потом летал на работу окрылённый! Я тогда жил у дяди в Смоленке. Маршрутки туда не ходят: выходишь на смоленском кольце, и тебе нужно пилить ещё два километра пешком до дачи. И вот каждое утро – два километра пешком с двумя пересадками туда, а вечером обратно. Такое у меня было «здоровое» начало карьеры – четыре километра пешком каждый день, и так около полугода.
— Вы же в этом году выпустились с кафедры психологии Забайкальского государственного университета. Расскажите, как там всё было?
— Там было весело. Поначалу я учился с девчонками в группе из 33 человек. Наш декан постоянно наставляла нас: «Держитесь до последнего!» Ну, кто-то со временем отсеялся, конечно.
— Почему пал выбор на психологию?
— Да просто она подходила по результатам экзаменов, которые я изначально сдавал для меда. Пришлось самостоятельно пересдавать ЕГЭ – математику и обществознание. Как вспомню эту профильную математику, так вздрогну. Сдавал профильную, потому что базовую-то мы в школе уже проходили. В итоге скрёб по сусекам, набрал какие-то баллы, поступил на бюджет и доучился.
Сама по себе психология – дисциплина невероятно интересная. Это отчасти как космос, который до сих пор толком не изучен. Есть множество методов, и всё равно – изучай и изучай! Наверное, это была первая мысль, с которой я туда шёл. И я ни о чём не пожалел. Было здорово, информативно, познакомился с кучей классных людей. Правда, совмещать работу и учёбу было безумно тяжело.
— Что самое интересное осталось в памяти из студенчества? Было что-то такое, что прямо зацепило – или, может быть, наоборот, не понравилось?
— Совмещать с работой – вот это точно не понравилось, это тяжело. А в остальном запоминаются люди. Марину Викторовну Сёмину вспоминаю, до сих пор приятные мурашки по коже. Она мне много помогала и диплом с ней на пять защитил. Вспоминаю одногруппниц, которые меня жутко поддерживали. Они большие молодцы.
— Какой был самый первый мюзикл в «Забузорах», где вы сыграли?
— «Дубровский». Театр как раз только выкупил права, и Мария Николаевна Гуськова, которая на тот момент была директором театра, общалась с авторами проекта, и оказалось, что я тогда был самым молодым Кириллом Петровичем Троекуровым в стране – мне был всего 21 год. Это моя первая большая роль.
Меня сейчас ночью разбуди и попроси сыграть Троекурова – я выдам текст как «Отче наш». Мы этот спектакль уже даже особо не репетируем, просто встаём и играем на автопилоте.
— В процессе-то, наверное, и гримироваться научились?
— Ой, мы поначалу вообще без грима ходили! Это сейчас выросли до профессионального уровня.
— А кто вас сейчас собирает перед выходом? Есть специальная команда?
— Конечно, у нас есть профессиональные гримёры и постижёры (мастера, которые изготавливают и реставрируют парики – авт.). Кстати, сотрудница, которая париками занимается, – это дочка моей бывшей классной руководительницы из Кыры, Наташа Трухина. Девочки огромные молодцы: сидишь в кресле, тебе всё делают – красота, об этом даже думать не надо.
А поначалу мы эту науку постигали методом тыка. Я тогда говорил: «Слушайте, ну вам не кажется, что я не выгляжу как отец Маши Троекуровой? Давайте с этим что-то делать!». Мы ходили в забайкальский драмтеатр, брали мастер-классы у местной гримёрши – она показывала, как накладывать грим, как обычным коричневым карандашом рисовать первые морщины.
— Значит, вы всё-таки сами сидели перед зеркалом и аккуратно выводили каждую морщинку?
— Да, потихонечку, помаленьку – и в итоге пришли к тому, что умеем делать сейчас. Хотя девочкам-гримёрам это, кажется, вообще от природы дано: у них всё получается легко, быстро и красиво.
— Много времени уходит на создание образов?
— Смотря какой спектакль. В прошлом году мы ставили «Алису в Стране новогодних чудес», я там играл Шляпника. Спектакль начинается в 11.00 или 12.00, а я прилетал в театр уже к восьми утра. Там действительно сложный образ. А для обычных спектаклей уходит минут двадцать на человека, может, даже меньше. Рука уже набита, никто над каждым штрихом долго не страдает.
— На «Гамлета» вас собирали гримёры или вы всё делали сами?
— На большие премьеры нас всегда собирает команда. Хотя я и сам могу: базовую подготовку знаю отлично, разбираюсь, что и как наносится. Но обычно я накладываю базу, подхожу к гримёру Алине Шовкуновой и спрашиваю: «Ну как?» Она глянет, где-то подправит, где-то штрих добавит – и образ готов. А если времени совсем впритык, просто сажусь в кресло, девочки быстро всё делают – и на сцену.
— Если говорить о спектаклях – «Евгений Онегин», «Вий» с Хомой Брутом и «Гамлет» – какая роль вам ближе всего к душе?
— Из этих троих – пока всё-таки молодой дворянин Онегин. Мне очень нравится его энергетика, возможность достать из себя всё, что накопилось, и показать эту его фирменную «гнильцу». К Гамлету я пока ещё не совсем привык. Мне кажется, работа над ним продолжается: спектакль – штука живая, роль будет меняться и дорабатываться дальше. Так что на данный момент – Онегин.
— Сколько обычно уходит времени, чтобы сжиться с ролью и понять её?
— Всё индивидуально. Материал тебе дают месяца за два. Читаешь – и сначала ничего не понятно (смеётся – авт.). Потом приходишь к режиссёру, и он начинает накидывать смыслы: «Я вижу это так, твой герой должен быть вот таким». Ты всё это впитываешь, пробуешь сыграть, а он направляет: «Вот это оставляем, а здесь эмоции прибери». Время иногда поджимает, так что до конца привыкаешь к образу буквально в последний момент.
— Какой средний срок репетиций перед выпуском спектакля?
— По-разному. Того же «Вия» мы поставили за месяц-полтора. Работали очень плотно, но всё успели.
— На «Гамлета», наверное, потребовалось больше времени?
— Представьте себе, столько же. Были свои нюансы, но под конец перед любой премьерой всегда начинается безумная гонка – как бы хорошо ты ни готовился заранее, это неизбежно. А новогоднее шоу «Карнавальная ночь» мы вообще поставили всего за две недели.
— Бешеный темп подготовки. Бывает тяжело?
— Бывает, да, не без этого.
— А что помогает вжиться в роль? Ведь это нужно пропустить через себя, буквально стать другим человеком на время спектакля.
— В первую очередь – работа с режиссёром, он выступает главным наставником. Как у нас вообще происходит процесс: мы репетируем в балетном классе перед огромным зеркалом. Режиссёр из Санкт-Петербурга Борис Сергеевич Малевский что-то показывает, а я впитываю, пытаюсь понять, чего он от нас хочет. Мы вместе ищем рисунок роли. Если ему что-то не нравится – сразу меняем, если попали в точку – оставляем. Режиссёр даёт роли те смыслы, которые ты сам можешь не заметить или недопонять, даже подсказать значение каких-то отдельных слов или фраз. Он задаёт верный вектор. С Гамлетом в этом плане было очень тяжело: у него невероятно полярные эмоции. Только что была глухая тоска и грусть – и тут же вспыхивает любовь. И эти противоположные состояния должны существовать где-то очень рядом. Вот это было сложно уложить в голове. Но, думаю, плюс-минус у меня получилось. Хотя не мне судить – я делал это так, чтобы в первую очередь самому всё понять.
— Долго сопротивлялись этому образу?
— Поначалу было даже какое-то полное отторжение, если честно. Борис Сергеевич говорит: «Делай вот так», а я чувствую, что не могу – мне это чуждо, надо буквально выламывать из себя. Вот с коллегой Сашей Боевой обсуждали сцену с матерью, где мой герой злится на кровати. Саша спрашивает: «А как вы придумали эту сцену?» Я отвечаю: «Да это Борис Сергеевич подсказал! Он буквально показал, что нужно делать, а у меня внутри всё бастовало». Я бы сам так никогда не злился, потому что я вообще по-другому проецирую гнев. А Саша говорит: «А мне как зрителю всё было предельно понятно, потому что я сама именно так и злюсь!» И вот через такое общение с коллегами, через подсказки режиссёра ты постепенно перестраиваешься. Режиссёр у нас – абсолютно гениальный человек.
— Директор «Забайкальских узоров» Галина Сыроватка помогает вам в творческом пути?
— Ой, в этом плане Галина Петровна вообще невероятный человек. Ей можно только в ноги кланяться и молиться. Когда-то в девятом классе, когда гремели «Стиляги» и только вышел фильм, я так фанател от этой истории! И вот это ощущение, когда посылаешь в космос желание однажды сыграть, спеть. Всё это отложилось в моей копилке, и когда приехали режиссёры, одной из наших первых работ стал мюзикл «Винил».
Галина Петровна – космическая женщина, великолепная. Спасибо ей за то, что она доверилась в какой-то момент и просто в этот процесс меня, условно так скажем, закинула. И ты в нём варишься, набираешь, что-то копишь. То есть, если бы я первые год-два отработал как новичок, мне бы никто «Гамлета» не доверил. А она видит и мой рост, и доверяет такие большие роли. Как-то так это работает.
— Бывало такое, что получаете роль и думаете: «Ну нет, это вообще не моё»?
— Пожалуй, с Троекуровым в «Дубровском» было нечто похожее. Я тогда просто не понимал, как мне в 21 год играть взрослого мужика, отца семейства! Но со временем и это уложилось в голове. А так, чтобы прямо до полного отвращения или непреодолимого отторжения – такого, к счастью, не случалось.
— Есть среди сыгранных персонажей тот, чьи жизненные принципы и философия вам ближе всего?
— Философский вопрос. Знаете, отчасти я только сейчас начинаю по-настоящему понимать Гамлета. Всё-таки мне уже ближе к тридцати, а возрастные и внутренние кризисы в это время ещё никто не отменял. Из-за этого есть вещи, в которых я действительно понимаю этого датского принца. Но тут невероятно важно уметь отделять себя от своего персонажа.
— Вы упомянули Гамлета. Он ведь достаточно жестоко поступил с Офелией. Как вы думаете, его поступки можно как-то оправдать или объяснение одно – безумие?
— Мы как раз об этом разговаривали с коллегами. Зритель ведь всегда видит в герое отчасти самого себя. С Гамлетом происходит та же история, что и с Онегиным: кто-то его полностью оправдывает и понимает мотивы, а кто-то категорично считает законченным злодеем. Всё зависит от жизненного опыта человека, от того, через какие испытания он проходил.
Можно ли оправдать Гамлета? На мой взгляд – только безумием, больше никак. Не знаю, что там было в голове у принца датского, но на него же навалилось всё сразу: и смерть отца, и месть, и предательство. В голове полная каша.
С другой стороны, наш режиссёр объяснял мне этот эпизод так: Гамлет жестоко отталкивает Офелию, чтобы она не попала под горячую руку. Возможно, он почувствовал, что теряет разум, и захотел уберечь её. Или подумал: «Я сейчас её брошу, закончу свои кровавые дела, а потом мы вернёмся к нашим чувствам». Здесь есть огромное поле для фантазии, точного ответа нет ни у кого.
— Николай, перед тем, как приступить к роли, перечитываете оригиналы произведений?
— «Гамлета» Уильяма Шекспира я честно прочитал от и до. Причём сознательно решил не смотреть фильмы – начал было какую-то зарубежную экранизацию с суперзвёздами, но быстро бросил. Я визуал: если мне не нравится картинка, у меня автоматически появляется неприязнь и к самому произведению. Поэтому сказал себе: «Нет, никаких фильмов, только текст».
Сейчас, наверное, сложно сказать: «Ой, я безумно люблю Шекспира». Мы ведь воспитаны совсем на других вещах, выросли на телевидении, на классных сериалах. И это тоже имеет право на жизнь. Как мне говорили на кафедре психологии в Забайкальском государственном университете: «Иногда для души нужна такая «жвачка», которую просто жуёшь и расслабляешься». А почему фильму или сериалу не быть этой «жвачкой»? Кому нравится читать, тот делает это, у каждого свои инструменты.
Но чем меня восхищает Шекспир: на дворе 16-17 век, казалось бы, другая эпоха! А люди по сути остались абсолютно теми же самыми. Они задаются вечными вопросами. Ничего не изменилось. Вот в этом и заключается гениальность Шекспира – в его невероятной, пронзительной актуальности.
— Как было с литературой к остальным мюзиклам?
— «Вия» Николая Гоголя перечитывал. «А зори здесь тихие» пытался, но не смог – слишком тяжёлая вещь, не хватило эмоционального духа. К слову, в этом спектакле я играл Федота Васкова: мы дублировали друг друга с коллегой, у меня было три премьерных дня.
«Дубровского» прочитал уже задолго после того, как спектакль поставили и отыграли. А вот «Евгения Онегина» так и не смог осилить целиком. Пушкин, конечно, гений! Я не очень люблю читать стихи: учить поэзию мне легко, а вот именно читать длинные поэмы тяжело. Открываю «Онегина», начинаю анализировать текст, думаю: «Блин, да он же про себя пишет!» И буквально на следующей строчке Пушкин меня троллит: «А если вы думаете, что я пишу про себя и у меня не хватает фантазии, то вы ошибаетесь!». Я аж ахнул: прошло двести лет, а автор всё ещё подкалывает читателя прямо со страницы! Вообще с классикой всегда интересно.
— Для себя любите читать?
— Не скажу прямо, что я много читаю – в основном только по работе. Но вот из классики помню, прошлой зимой решил открыть Стендаля, «Красное и чёрное». Читал ровно полгода: перед сном откроешь пару страничек, интересно же, что там дальше. Вот так потихоньку и осилил.
А недавно зашёл в книжный, я как раз перед этим ходил на «Сумерки» в кино, думал, надо бы ознакомиться с материалом, всё-таки кино есть кино. Но мимо полок с ними прошёл, думаю: «Не, не хочу». В итоге нашёл такую маленькую книжечку Харуки Мураками. Думаю: «Ладно, пускай будет». У него какой-то свой вайб тёплый, уютный, как будто у камина сидишь. Читаешь – и на душе как-то теплее становится.
— Вы не видели сейчас в магазинах начали появляться книжки с ароматами? Например, есть «Евгений Онегин», который пахнет Dior «Sauvage».
— Ой, мне кажется, это какая-то уже супердревняя история. Но для меня «Евгений Онегин» пахнет брендом Kilian «Smoking Hot». У меня есть своя мини-коллекция ароматов, и это стопудово он. Знаете, это очень интересно. Есть же люди с синестезией (феноменом, при котором один орган чувств автоматически вызывает ощущения в другом – авт.), которые мыслят цветами: им показывают звук, а они видят, условно, фиолетовый. А ещё я где-то прочитал, что актриса Аня Тейлор-Джой учит роли с помощью запахов. Надо будет тоже как-нибудь попробовать.
— Когда вы играете на сцене, обращаете внимание на зрителей или полностью растворяетесь в процессе?
— Стараюсь не обращать внимания. Но это ещё и дело привычки. Помню случай на спектакле «Винил» в драмтеатре: иду я по первому ряду, вижу знакомое лицо в зале – и всё, текст вылетел из головы напрочь. Хотя я прекрасно знал, что этот человек придёт. Стою и думаю: «Так, срочно соберись, импровизируй, придумывай что-нибудь». Всякое бывало. А сейчас даже не знаю, смотрю ли на зал.
— А когда родственники сидят в зрительном зале, это сильно отвлекает?
— Отвлекает, особенно когда задевают какие-то личные струны. Вот в спектакле «Гамлет» есть песня о смерти. На репетициях всё нормально, но перед зрителем всплывают воспоминания, думаешь о близких людях, которых уже нет. И всё, голос пропадает, в горле встаёт мёртвый ком. Стоишь и твердишь себе: «Соберись, давай же, соберись!»
— Репетируете ли вы перед зеркалом, когда готовитесь к роли?
— Нет-нет да пройдёшь мимо: так, а это что за эмоция? А, понятно! Но чтобы прямо сидеть и читать текст перед зеркалом – нет. С другой стороны у нас в балетном классе у одной стены станок, а напротив зеркало. Всё время репетируешь перед ним, если что-то непонятно. Стараешься, конечно, на себя не смотреть, но нет-нет да глянешь: так, что это за эмоция? Угу, понятно, вот так оставим.
— Просто это действительно тяжело. Помните, как в школе задавали выучить стихотворение, тренируешься перед зеркалом, а потом выходишь к доске и смотришь не в зал, а в пол. А вам-то в него смотреть нельзя. Наверное, тяжело ловить на себе столько зрительных взглядов?
— Привыкаешь со временем. Поначалу, конечно, тяжело, выбивает из колеи. Но есть очень простой лайфхак: смотришь поверх голов. Всем кажется, что ты смотришь людям в лица.
— Хотелось бы поговорить про музыкальные инструменты. Я видела у вас в соцсетях, что на гитаре играете. Тоже в музыкальной школе научились?
— Нет, там я научился только на баяне и фортепиано. Если вы меня сейчас за клавиши посадите, ничего не вспомню. Знаю, где какие ноты примерно, но так, чтобы сесть и сыграть то, что учил в школе – нет. Некоторые вон хвастаются: мол, 20 лет прошло, а я помню всё, что в девятом классе играл. У меня так не работает. На гитаре сам научился. Видимо, музыкалка закончилась, стало скучно, надо было чем-то продолжить. Не скажу, что я прямо суперпрофессионал, но что-то могу. По крайней мере, ориентируюсь на грифе лучше, чем на клавишах.
— Судя по всему, петь под гитару – ваша отдушина?
— Абсолютная! Все невысказанные эмоции, всё туда. Чистая сублимация: берёшь гитару и делаешь всё, что душа просит.
— А дудочка в «Гамлете»? Вы же на ней играли, специально учились?
— Я зашёл к Максу Кочневу, руководителю оркестровой группы тетра, он мне показал, я записал на видео и немного потренировался. Там главное приноровиться, запомнить, как пальцы на отверстия ложатся. Ничего сверхсложного.
— Как относитесь к поэзии?
— Стихи не люблю читать до ужаса вообще! Учить – обожаю, а читать – нет. Причём забавная история: обычный текст в книге я могу спокойно воспринимать сплошным полотном, а если в сценарии текст дают вот такой кашей – всё, у меня в голове сразу всё путается, с этим уже работать не могу. Бывает, что-то сочиняю исключительно «в стол», для себя. Хотя вспоминается забавная история из юности, после школы. У нас энтузиасты на свои деньги открыли радиостанцию, сами выбили все лицензии. Я засел за клавиши и набросал какую-то совершенно детскую, забавную мелодию. И какое-то время этот самодельный джингл реально крутили в эфире «Радио FM Кыра»!
— Какую бы роль хотели сыграть ещё?
— Я мечтал о роли Шляпника из «Алисы в Стране Чудес», и это сбылось, отыграли. А из классики, может, что-то в стиле режиссёра Тима Бёртона. Что-то мрачненькое, вроде Эдварда Руки-ножницы.
— Что для вас в театре самое любимое?
— Наверное, музыка. Именно она меня и привела в центр смыслов. У нас талантливый композитор из Санкт-Петербурга Артём Петайкин. Правда, он пишет немного сложную музыку, к ней местами нужно привыкать, но это гениально.
— Есть какой-то самый запоминающийся момент по роли или по сцене? Что-нибудь яркое?
— Самый запоминающийся – крутящаяся сцена в мюзикле «Винил». Смысл в том, что сцена – это пластинка, она крутится, и ты вместе с ней тоже постоянно вертишься и ищешь хоть какую-то точку опоры, чтобы зафиксироваться. Смотришь: так, колонка стоит ровно, буду смотреть на неё.
В «Гамлете» и в «Онегине» точно так же. Вокруг звук, дым, все куда-то хаотично движутся, и ты понимаешь, что ориентироваться не на что. Ищешь глазами колонку: она единственная не шевелится. Вокруг хаос, а ты за неё цепляешься взглядом.
— Представляю, как это непросто. А как вы восстанавливаетесь, отдыхаете после гастролей и премьер?
— В баню люблю ходить – отлично помогает переключить мозги. Ещё бегаю, чтобы была дисциплина, а потом и на работе полегче, когда начинаются авралы. Вот с тем же «Вием» было тяжело физически: там и танцы, и постоянное движение – это же спорт своего рода, нужен колоссальный запас дыхания. И перед «Вием» я понял, что нужно себя физически напрягать. А то по полгода ничего не делаешь, потом выходишь на работу – и всё, ничего нет, бессилие, всё раздражает и злит, бесишься на окружающих. А надо было просто начать бегать.
— Что ощущаете в тот момент, когда присылают новости, посты с премьер, пресс-подходов и говорят: «Смотри, это ты!»?
— Мама мне постоянно пересылает эти сообщения: «Ты в телевизоре!» А я ей: «Мам, занимайся своими делами, мне пока некогда».
— Всё равно ведь приятно получать такую обратную реакцию?
— Конечно, приятно! Чего тут лукавить? Пусть мама гордится! Хотя говорить об этом как-то нескромно, ужас просто (смеётся – авт.). До меня вообще всё доходит с опозданием. Примерно так же было и с «Онегиным» – ребята начали писать «ВКонтакте», оставлять отзывы. Понятно, что сейчас после «Гамлета» масштаб чуть шире и людей пришло больше.
Приятно, а что с этим делать? Попытаться как-то воспользоваться этим, если уж совсем корыстно рассуждать – а как ты этим воспользуешься? Внимание людей – оно сегодня есть, а завтра нет. Мы просто надеемся, что к нам будут ходить, что мы станем вашими любимчиками. Будем стараться, работать и тратить на это кучу времени.
— У вас никогда не было такого, что вы задумывались о звёздной болезни? Не было страха поймать её?
— Да я на самом деле до конца не понимаю, что это значит. Меня это преследует ещё со школы. Я жил в пяти минутах от неё и всё равно вечно опаздывал на первый урок. А в девятом классе я начал петь и мог позволить себе прийти с невыученными уроками – хотя это была банальная лень. Но мне сразу говорили: «Ой, у тебя звёздная болезнь». Это такой удобный метод, чтобы осадить человека. Хотя мы сейчас просто физически не успеваем «зазвездиться» или зажраться некогда. Надеюсь, с нами ничего подобного не случится.
— Если бы не творчество, то что бы вы выбрали?
— Интересный вопрос. Если бы не оно, то путешествия. Хотя как тут без творчества, если тебя всю жизнь воспитывали творческим человеком? Возможно, ещё это была бы психология. Не зря же я учился именно в этом направлении, меня это увлекало и увлекает.
